ОРИГИНАЛЬ (http://st-elizabet.narod.ru/pr_pil/feof_penie.htm)
Сразу же предупреждаю, что сайт этот принадлежит "валентиновцам" ("суздальскому" расколу).

ДРЕВНЕРУССКАЯ ТРАДИЦИЯ ЦЕРКОВНОГО ПЕНИЯ
И СОВРЕМЕННАЯ ЦЕРКОВНАЯ ТРАДИЦИЯ

Иеромонах Феофан (Арескин)

Известно, что существует два вида распространенного ныне церковного пения — знаменное и партесное. Если кто-то не знаком с первым, то наверняка он слышал второе. Как правило, впечатления от обоих видов пения у всех разные. Церковные люди, воспитанные на партесном пении, когда слышат строгий, плоский унисон знаменного роспева, с совершенно необычным ритмом, непривычной мелодикой, не затрагивающий их чувства, но действующий скорее на ум, то чувствуют себя очень неуютно, как будто их вынули из теплой и привычной, как раз по их телу, одежды, и опустили в холодную прорубь пустоты. Их чувства, не сумев уловить знакомую густую и плотную музыку, остаются в бездействии, в результате чего возникает ощущение потери устойчивости. Ум вдруг осознает свое новое состояние "поста" и свободы от чувственных услаждений обычными "молитвенными эмоциями" и одновременно обнаруживает свою бездеятельность. Все это приводит человека в состояние тревоги.

Наоборот, человек, воспитанный на знаменном роспеве, если вдруг слышит в храме партесное пение, то сначала начинает представлять себя в театре или на оперном концерте, и отсюда рождается смех. Затем, если он переборол смех, волны впечатлений от раздраженных музыкой чувств начинают увлекать ум в различные воспоминания и помыслы, а иногда даже склонять к движению рук и ног в такт песнопению. Само собой понятно, что никакой молитвы в этом случае не получается, и человек, настроенный на молитву, стремится как можно скорее покинуть богослужение.

Почему же у людей верующих и вроде бы настроенных на молитву и церковных, столь разная реакция на разные стили церковного пения? Первый не может слышать "волчий вой" знаменного роспева, второй — "козлогласование" партесного клироса? Причина заключается в самом пении, а не просто в привычке (хотя отчасти и в ней). Разное пение оказывает разное действие на душу человека.

Основная функция церковного пения — донести до человека возможно полнее и глубже Божественное Слово, а также концентрировать внимание ума на молитве, собирая разсеянные помыслы и утишая чувства. Это достигается только пением в один голос (унисон). Тогда текст слышится четко и ясно, без "каши" из слов и музыки.

Одноголосное пение выражает простую ("единомысленную") умную молитву и является пением "умного делания". "Надлежало бы, — учит св. Григорий Синаит, — и пению нашему, сообразно строю жизни, быть не плотскому, но ангельскому. Гласное пение есть указание на умный вопль и дано нам на случай безпечности и [духовного] огрубления для возобновления истинного настроения"[1]. То есть одноголосное пение приводит ум в состояние чистой молитвы, и наоборот, чисто молящийся ум требует именно одноголосного пения. Поэтому унисонное знаменное пение есть пение аскетическое и особенно прилично монахам[2].

Именно унисонное пение является исконным пением Православной Церкви. Церковь пела в унисон тысячу лет на Западе — до отпадения Рима и реформы грегорианского хорала, и почти тысячу семьсот лет на Востоке — до пагубных реформ митрополита Петра Могилы в Малороссии и патриарха Никона в Великой России, введших в Церковь новое партесное пение западных еретиков.

В партесном пении четкость и ясность подачи молящемуся слушателю священных текстов принесены в жертву трехмерной пространственной композиции — аккорду, сообщающему пению грубую, но столь приятную для наших плотских ушей телесность. Пение уплотняется, из безтелесного и ангелоподобного звучания становясь тяжелым, дебелым, плотским. Оно поэтому очень сильно действует именно на нашу плоть — область низких инстинктов, и погруженные в плоть душевные движения. Таким образом пение опускается из области умного в область чувственного. Оно раздражает наши чувства, наводит на нас печаль или радость, печаль до уныния, радость до хлопания в ладоши. Это возбуждение чувственности игрой звуков далеко от чистой молитвы и более способствует состоянию прелести. Душевность, "кипение крови", восторженность, мечтательность ума — вот истоки прелести[3]. Поэтому партесное пение следует по преимуществу называть "душевным" или даже телесным, а знаменное — "духовным".

Партесное пение совсем не предполагает совершения в нужных местах уставных поклонов. Все, кто пел на клиросе, знают, что серьезная молитва, "божественное желание" полностью вытеснено игривостью, страстным напряжением музыки, той, что приводит к "помаванию" руками и ногами. Часто партесные мелодии настолько затягивают в себя сознание человека, как липкий мед сластолюбивую муху, что освободиться от состояния, навеянного этими мелодиями, очень трудно. В качестве примера можно привести распространенное народное пение Символа веры и Отче наш киевским роспевом.

Но мелодии партеса "пахнут" не только сладострастием, но и тленностью. Особенно это заметно в гармонизациях придворной певческой капеллы 19 века. Сравните звучание заупокойных песнопений "со святыми упокой" и "вечная память": твердое, сдержанное, безстрастное, даже суховатое, звучание знаменной мелодии, отражающее неколебимую уверенность в вечном упокоении почившего со святыми у Бога, и с другой стороны страстная, исполненная человеческой печалью и тоской, густая, почти рассыпающаяся и разлагающаяся на последнем аккорде партесная гармонизация "вечной памяти", чуть ли не зримо отражающая процесс разложения и распада тленного человеческого тела, воскресить которое никому не под силу да и незачем.

Кроме этого, партесное пение не желает подчиняться основному принципу организации православного богослужения — закону осмогласия: распевы на гласы или совсем отсутствуют или сильно сокращены и искажены до неузнаваемости, поскольку певцы-непрофессионалы практически неспособны исполнить сложные гармонии прокимнов, аллилуиа, подобнов и самогласнов и вынуждены все сильно упрощать или петь на один глас. К тому же сама партесная гармонизация стремится сгладить все шероховатости знаменного роспева, стремится его "причесать", превратить в обычную строго ритмичную музыкальную массу. Одним словом, "партесная гармонизация знаменных мелодий сводит на нет все мелодическое разнообразие знаменных гласов, подводя их под единый знаменатель единообразных тоникодоминантовых отношений" (Мартынов В.). Вместо знаменных попевок она создает мелодии, легко запоминающиеся и заполняющие сознание молящегося человека. Они щекочут сластолюбие, особое музыкальное сластолюбие, обессмысливают распеваемый текст, бесстрашно

Все эти качества партеса обусловлены тем, что партесное пение родилось не в Церкви, не в служении Слову и Уставу, но в кабинете светских композиторов, часто нецерковных или просто неверующих людей. Оно было предназначено для исполнения профессиональными музыкантами: простые церковные хоры вряд ли могли осилить шести-, двенадцати- и более голосные партитуры. Неправославные или неверующие композиторы вложили в свои творения свой человеческий и зараженный грехом талант. Если святоотеческое пение обладает силой передавать поющим святость церковную, то партесное пение передает лишь страстность светских композиторов, мирской дух, ибо по слову Златоуста "поющии бо Божественное Духа Святаго исполняются, якоже мiрские песни наводят духа сатанинска".Чтобы избавиться от этого "мiрскаго слития", уму необходимо большое молитвенное усилие. Таким образом пение, вместо того, чтобы помогать молитве (уяснять человеку Божественное Слово), всячески ей препятствует, рассеивая молящийся ум[4]. Эта рассеянность

Внедрение в Православную Церковь партесного пения

Таким образом партес, как нам представляется, изначально стал некой формой музыкального "разврата". Уже появление раннего русского многоголосья свидетельствовало о начавшемся разложении аскетики богослужебного пения. Отмечая неправославность и нецерковность нововведенного Никоном в Москве киевского партеса, протопоп Аввакум горько замечал: "Зело Богу гнусно нынешнее пение... ано и послушать нечево — по-латыни поют, плясавицы скоморошьи"[5]. Он совершенно верно отметил ту глубокую разницу, которая существует между рожденным в Церкви знаменным пением и киевским "козлогласованием", а именно ту, которая отличает православное богослужебное пение от светской музыки ("мусикии"). Если пение определялось как "небесное" и "ангелоподобное", возводящее ум человека на небо, то мусикия в азбуковниках конца 17 в. определялась как "песни и кощуны бесовския, их же латыни припевают к мусикийских орган согласию, сиречь к гудебных сосуд свирянию и играм, но сия вся

Истоки партеса находятся в "роскошном стиле" венецианской школы, характеризовавшейся яркими колористическими эффектами, тяготением к использованию больших звуковых масс, тембровыми и фактурными контрастами[7]. Оттуда его усвоили польские композиторы, а затем он проникает в Малороссию, где Петр Могила проводит свою, аналогичную никоновской, реформу богослужения. Наконец, царь Алексей и патриарх Никон насильно насаждают его в Московском царстве.

Введение в Великорусской Церкви после реформы патриарха Никона партесного, "киевского" пения более всего способствовало, по нашему мнению, секуляризации (омiрщвлению) народа церковного. Начавшись в придворных храмах и домовых церквях аристократии, очень быстро новомодный партес перешел в храмы приходские, вытесняя знаменное пение. Дольше всего держалось оно, по-видимому, в некоторых монастырях и деревенских церквах. Этому процессу вытеснения сильно способствовал общий западнический, вернее, немецко-лютеранский, дух петровской реформы, не терпевший старого русского благочестия. Знаменное пение было заклеймено "старообрядческим", а старообрядчество в то время означало чуть ли не государственное преступление. Понятно, что петь "по-раскольнически" было не безопасно. Поэтому уже в начале 18 века, по наблюдению ученых, в Господствующей Церкви не было никого, умевшего петь по крюкам, все было напрочь забыто! "Музыка, вытеснив совершенно богослужебное пение, заняла его место и стала

Для исполнения церковной музыки Галуппи, Сарти и др. потребовались женские голоса. "Дворяне завели у себя хоры и как нельзя было вводить женщин на клирос, то дворовых девушек стригли, одевали в мужское платье и оне пели в церквах. Дошло до того, что в церквах слушатели забывались и аплодировали"!

Повсюду в церквах Империи знаменный роспев был вытеснен так называемым "киевским", который является фактически западно-европейской музыкой. Для него характерно "не попевочное, а ладовое мышление, тяготеющее к ясному минору и мажору. Ритм киевского роспева тяготеет к симметричности и квадратности, восходящей к танцевальности и песненной периодичности, что позволяет говорить об известном влиянии украинской народной песни"[10]. "Все юго-западные мелодии, от напевов Киево-Печерской лавры до современных композиций, на них основанных, умиляют душу, но умилением мира сего, далеким от того духовного умиления, которое дает мелодия знаменная"[11].

В синодальный период высокая духовность знаменного роспева сменилась душевностью светского партеса, "в клиросное пение вошла стихия народной песненности (по примеру протестантского Запада)... Напевом песни "Сухой бы я корочкой питалась" — разновидность бульварного жестокого романса — приучили народ петь молитву "Царице моя преблагая". Достаточно сравнить эту мелодию с любым знаменным песнопением, чтобы понять, как низко мы пали. Сугубые ектении позаимствовали мелодии от народной песни "Вдоль да по речке" и от польской католической колядки. Трехдольный вальсовый напев городского романса "На разорение Москвы" приспособлен для Евхаристического канона..."[12]. Появились песнопения с произвольно искаженным текстом, например, молитва Господня с повторением слов "Отче наш" после каждого прошения[13], новый самодельный текст Трисвятого ("Святый Боже, помилуй нас"), "Отче наш" Степанова — "сольный номер, напоминающий арию демона из од

К сожалению, революция и гонения на религию помешали возвратить в Церковь истинно-церковное и подлинно русское пение — знаменный роспев. По инерции партесное пение продолжало сохраняться в среде верующего народа в СССР и заграницей и сохраняется даже до сего времени. Теперь это "старье" — лжецерковную музыку продолжают петь в русских церквах, забывая о том, к чему привела эта практика.

Как уже было сказано, партесное пение, родившись в римокатоличестве, способствует развитию ложной молитвы, приводящей человека к прелести. Сторонники партесного пения и "мусикии" даже не помышляли о таких вещах, как "возведение ума на небо" или "отверзание внутренних очес"... Музыка понималась ими как некое средство, предназначенное для возбуждения чувственности, ибо что есть эта "веселость", "ужасность" или "умилительность", как не различные виды чувственности?"[18]. Чувственная молитва ведет прямо в прелесть, по слову св. Иоанна Лествичника: "будучи в искушении, я ощутил, что сей волк хочет обольстить меня, производя в душе моей безсловесную радость, слезы и утешение; и по младенчеству своему я думал, что я получил плод благодати, а не тщету и прелесть".

Отсюда неудивительно, что под влиянием партеса — этой музыкальной прелести — само понимание религии в русском церковном обществе к началу революции выродилось в эстетическое религиозное чувство или даже в религиозные упражнения в искусстве (Э. Гартман).

Потерянная жемчужина

Однако, к концу 19 века, на фоне общей культурной тенденции к возврату от культурного немецко-лютеранско-католического засилья к исконно и природно русской культуре, обнаружилось проявление интереса к нашему древне-русскому пению, но не в церковном обществе, а в среде искусствоведов и историков.

Ученые и ценители прекрасного вдруг открыли для себя всю неземную красоту, все духовное богатство знаменного роспева — этого духовного сокровища нации, незаслуженно забытого. "Необыкновенная ритмическая гибкость, способность наших напевов приноравливаться к каким угодно несимметричным и симметричным ритмам в прозаическом тексте, полная эластичность ударения церковно-славянской речи сделали то, что мы чрезвычайно далеки от казенно-немецких ритмических музыкальных строк. Удивительная свобода ритмов и вместе с тем изящество мелодий"[19], — отмечал знаменитый исследователь древнерусского пения, директор Синодального Училища С.В. Смоленский. "Возвышенное молитвенное настроение невольно сообщается молящемуся, когда он слушает безстрастные, величаво-спокойные переливы знаменного пения. Душа человека, измученного заботами, огорчениями, трудами, обуреваемая страстями, под влиянием этих звуков хотя на время успокаивается и умиротворяется, испытывая чистейшее и неизъяснимое наслаждение".

Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал в сер. 19 века о знаменном пении: "Весьма справедливо Святые Отцы называют наши духовные ощущения "радостопечалием": это чувство вполне выражается знаменным напевом, который еще сохранился в некоторых монастырях и который употребляется в единоверческих церквах. Знаменный напев подобен старинной иконе. От внимания ему овладевает сердцем то же чувство, какое и от зрения на старинную икону, написанную каким-либо святым мужем. Чувство глубокого благочестия, которым проникнут напев, приводит душу к благоговению и умилению. Недостаток искусства — очевиден, но он исчезает перед духовным достоинством. Христианин, проводящий жизнь в страданиях, борющийся непрестанно с различными трудностями жизни, услыша знаменный напев, тотчас находит в нем гармонию со своим душевным состоянием. Этой гармонии он уже не находит в нынешнем пении Православной Церкви".

Подмечено совершенно верно. Это удивительное действие знаменного роспева обусловлено многими причинами, но в первую очередь оно достигается пением в один голос (унисон). Именно унисонное пение — пение от одних уст, единая молитва являют множество людей, стоящих в храме, единым телом — Церковью Божией. "В Церкви бо ничто же безчинно... но паче в церкви единому подобает гласу быти всегда, якоже единому сущу телу. И еже поешь..., един поешь. И аще вси возглашают, аки от единых устен глас износится" (св. Иоанн Златоуст 36 беседа на 1 Кор.).

Но не только исполнение в один голос так влияет на молящихся. Знаменное пение — это пение святоотеческое, поскольку оно находится в полном согласии с учением святых отцов о молитве. Молитва должна совершаться сознательно, неразсеянно, со смирением и страхом Божиим. Св. Василий Великий учит так: "слышите заповедь добре пойте Ему с неразсеянной мыслью, с искренним расположением — юноши, поющие посреди в церкви, должны петь Богу не голосом, а сердцем — сердцем же поет тот, кто не только движет языком, но и ум напрягает к уразумению слов пения. Пусть поет язык, но в то же время пусть ум изыскивает смысл сказанного, чтобы воспеть тебе духом, воспеть же и умом". Св. Василию вторит св. Григорий Синаит: "Гласное пение есть указание на вопль умный внутри...".

Таким образом, Знаменное пение — это в первую очередь созерцание ума, созерцание тайны спасения Божия, раскрываемого в священных словах, и поэтому оно должно быть безмолвным, как ни парадоксально это звучит. Это "безмолвствующее славословие", которое св. Григорий Богослов воспевал Живоначальной Троице, создано святыми отцами именно для того, чтобы выражать собой умную молитву, когда ум человека, восхищенный из быстротекущего тленного потока времени, замирает в созерцании Вечно Сущего и упокоивается в Нем в безмолвии. Поистине как далеко от этого партесное пение, которое по праву можно назвать безсознательным или без-умным! Взгляните на партесный клирос. Певцы часто стоят задом к иконам и алтарю, пересмеиваются, движения регента полны безчинства. Слышно, как они выкрикивают недостойные храма Божия ноты, употребляют напевы, чуждые слуху православных русских людей. Глядя со стороны, можно подумать: "вот певцы! сами не молятся и другим мешают". А между тем святые Отцы категорически запрещали т

"Несчастный бедняк, — говорит св. Иоанн Златоуст, — тебе бы надлежало с трепетом и благоговением повторять ангельское славословие, а ты вводишь сюда обычаи плясунов, махая руками, топая ногою, двигаясь всем телом. Твой ум омрачен театральными сценами, и что бывает там, ты переносишь в церковь".

Бл. Иероним: "Богу должно петь не голосом, а сердцем и не так, как бы в трагедии искусничать, нежиться, заставляя слушать в церкви театральные песни, напротив, со страхом надлежит петь и с разумением. Пусть кто-нибудь будет, как говорят они, худогласный, но если он имеет добрые дела, он сладкий у Бога певец".

"Не должно, по примеру трагиков, нежить сладкогласием гортань и уста, чтобы не были слышны в церкви театральные гласоизменения и песни; но должно петь со страхом и умилением" (он же).

"Уставиша убо отцы, да не поются священная пения и псалмы вищанми безчинными и пиянственными [то есть подобными песням и крикам пьяных людей], и естеству нужду приносящими [то есть вынуждающими неестественные для человека звуки, например, мужчинам петь высокими голосами]. Ниже некиими доброгласии [красивыми мелодиями], неприличными церковному составлению и последованию, якова же суть мусикийская пения и излишняя различия гласовом (италийских разногласий любителю, внимай). Ведомо ти буди сие правило, како возбраняет органы и прегудная пения" (Большой Потребник патриарха Филарета, "О пении церковном").

"Из присутствующих здесь (в церкви) есть люди, которые не почитая Бога и считая изречения Духа обыкновенными, издают нестройные звуки и ведут себя нисколько не лучше беснующихся, колеблясь и двигаясь всем телом и показывая нравы, чуждые духовному бдению" (Златоуст)

Именно в этом, по нашему мнению, заключается основная причина такой живучести партеса — расцерковление сознания и порожденное им общее отношение к богослужению как к чему-то обыкновенному, всегда повторяющемуся и почти надоедающему. Отсюда небрежность в пении и чтении, допущение грубых ошибок, сокращения и нарушение Устава... Всеобъемлющий дух уныния реет над нашим богослужением. Не умеющие молиться христиане требуют развлечения пышным и торжественным пением, мало обращая внимания на поемые священные слова. Между тем святые отцы учат нас относиться к Слову Божию не как к слову человеческому, но как к содержащему в себе великую силу, способную преображать наши сердца, мысли и чувства. Ведь слово Божие — это семя, сеемое в сердцах (Мф.13, 1-9). Вселение Слова Божия в сердца рождает пение во благодати Св. Духа, по слову ап. Павла: "Слово Христово да вселяется в вас обильно, со всякой премудростью; научайте и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах в

Итак, в церковном пении на первом месте всегда должно стоять Божественное Слово, которым человек, как "уста Слова" и "златая труба Духа" должен огласить новое творение. Все подчинено этой цели и ничто не должно ей препятствовать.

Мы, к несчастью, усвоили себе злую привычку мыслить и жить в духе европейского антропоцентризма: мы несознательно считаем себя центром мiроздания, а Бога воспринимаем как отвлеченную идею или нечто лежащее за пределами нашего бытия. Отсюда и наше отношение к священному богослужению: это мы читаем священную книгу, это мы поем священные гимны, это мы совершаем таинства. На самом деле все не так. Средневековый человек понимал, что не он, но книга читает его, что пение звучит через него, что икона взирает на него, он лишь объект действия или созерцатель вечного творческого и промыслительного действия Бога. Человек воспринимал богослужение как вечное, ниспосланное на землю откровение, которое он сам лишь призван воплотить в земных формах, благоговейно храня от искажений. Он ощущал себя инструментом, чрез который Бог просвещает и спасает космос. Отсюда и отношение к слову: "Говорящий справедливое должен и сам как бы от Бога принимать слова. Ибо истина не есть (собственность) человека говорящаго, но действующаг

Таким должно быть и мiроощущение православного христианина: он должен понять и почувствовать, что когда он читает и поет священные тексты, он отражает в себе, как в зеркале, сначала в своем уме, затем голосом, движением и всем своим поведением, своей жизнью — вечное, он должен как бы пропускать через себя, чрез свое естество, "глаголы вечной жизни" (Ин. 6, 68)

Понятно, что тогда у нас будет совсем другое отношение к богослужению: искажения и сокращения, связанные с греховной немощью, будут восприниматься как нечто недопустимое, мы будем чувствовать себя виноватыми и каяться за свое недостойное служение, "колебание воздуха". Это болезнование сердца о благочестии есть память Божия, не терпящая сластолюбия и отнимающая от сердца безчувственность[22].

Возвращение к церковной традиции

Знаменное пение родилось в системе средневекового русского православного мiровоззрения и его трудно понять в отрыве от глубоко церковного мiровосприятия древнерусского человека. Но это не значит, что с утратой этого мiровосприятия современными людьми, пение безвозвратно ушло в прошлое и устарело. Нет, оно не может устареть, как не может устареть богословие святых отцов, богослужение, иконопись Церкви и другие дары Божии, явленные Богом и раскрытые в человеческом естестве. Оно пребывает само по себе как высшая Красота, воплощение в звуке созвучия ангельских миров, как отражение небесного божественного мiра, вечного небесного богослужения. Как в богословии никто не может превзойти византийских отцов Церкви, как в иконописи никто не может превзойти св. Андрея Рублева, так и в церковном пении никто не сможет превзойти древнегреческих и древнерусских "песнорачителей и знаменотворцев".

Нам — православным церковным людям XX и XXI веков важно понять и поняв, воспринять сердцем это удивительное явление, это благодатное пение святых, преображающее наш внутренний мiр и возводящее к горнему.

Для этого необходимо то важное, без чего понимание и усвоение станет затруднительным: как можно более глубокое погружение в церковную традицию. Нам нужно отказаться от привычных нам представлений, в которых мы воспитаны, перестроить свое мiропонимание в соответствии с мiропониманием святых отцов Церкви, перестроить свою жизнь по святоотеческим правилам, чтобы принять дух святых отцов. И главное и трудное, с чего нужно начинать — нам нужно научиться молиться, причем так, как учат св. отцы. Если мы решимся во всем внутреннем следовать святым отцам, то мы обязательно придем и к отказу от всех внешних, накопившихся в Церкви, уродливых форм "никонианства" — западного пения и западных "икон"...

Сегодня человек, даже верующий и православный, часто оторван от святоотеческого церковного мiропонимания. Воспитанный в духе антропоцентризма, нагруженный различными идеологиями (в первую очередь научной) и философиями "по стихиям мира" (Кол. 2,8), он часто весьма поверхностно воспринимает Православие, недооценивает значение святоотеческого учения, не сознает греховной поврежденности своего ума — этого идола людей нашего рационалистического времени, которым он думает познать все — не только небеса, но и самого Бога...

Но Христос требует от нас самоотречения. Нам нужно извергнуть из себя все впитанные яды, и смиренно впитать чистое Христово Евангелие, святоотеческое учение целиком, не по принципу "это мне нравится, а это — нет". Все что создано Церковью — создано для нашего спасения. Нежелание принимать святоотеческое знаменное пение, как и каноническую иконопись, уставное богослужение — свойственно "ветхому человеку" со всеми его немощами. Но именно для его исцеления пришел Христос, именно для его исцеления существует Церковь и вся, в ней совершаемая. Усилием воли мы должны желать его обновления. Это верный путь спасения.

г. Суздаль, декабрь 2001 г.


[1] Св. Григорий Синаит, О том, как безмолствующему надлежит сидеть при молитве и не оканчивать ее поспешно, 5.

[2] Услаждение пением и гласами отнюдь неприлично монахам. Келейное правило должно совершаться простейшим видом псалмопения — речитативным чтением. В соборном монашеском богослужении допустимо пение, но чрезвычайно простое и уж отнюдь не партесное: "Еже пети тропари и каноны мiрским священником и мiряном прилично. Иноком же, особь вне собора и на уединении или в пустыни живущим, неполезно есть се... На вред им бывает... на тщеславие и сластолюбие и человекоугодие воздвизает инока". Далее поясняется причина: "песни многих в преисподняя земли низведоша, не точию мiрян, но и священников, иже умягчивше себе, удобнее в блуд и во иныя многия скверныя страсти низвергошася" (Большой Потребник патриарха Филарета, "О пении церковном").

[3] Св. отцы категорически запрещают всякую мечтательность ума на молитве. Однако партесные композиции прошлого века, например баховский хорал в композиции Львовского "Ныне силы небесныя", своей мечтательностью и экзальтацией направляют молящегося совсем в обратную учению св. отцов сторону.

[4] Ярчайшим примером рассеивания ума в партесе является использование так называемых "секвенций", то есть когда певцы разных партий одновременно поют разные слова, еще более затрудняя уловить смысл поемого. Этому же способствует чередование разнообразных напевов "Господи, помилуй" в ектениях.

[5] Житие протопопа Аввакума, М., 1960, с.240, 248.

[6] Протопопов В. В. Русская мысль о музыке в XVII в., М., 1989, с.11.

[7] Мартынов В. И. История богослужебного пения, М., 1994, с.173-174.

[8] Там же, с.100.

[9] Покровский А. М. Хоровое церковное пение.

[10] Мартынов В. И. История богослужебного пения, с.155.

[11] Прот. Борис Николаев цит. по: Кутузов Б. П. Знаменный распев — поющее богословие, М., 2001, с. 78.

[12] Там же.

[13] Вообще повторение в одном песнопениии одних и тех же слов (часто в разных сочетаниях), например, "иже херувимы, херувимы, иже херувимы, херувимы, тайно, тайно..." — так называемое "усугубление словес" — является характерным признаком партеса и никогда не используется в знаменном пении.

[14] Кутузов Б. П. Знаменный распев — поющее богословие, с. 80.

[15] Трубецкой Н., цит. по: Кутузов Б. П. Знаменный распев — поющее богословие, с. 82.

[16] Там же с. 86-87.

[17] Там же с. 87.

[18] Мартынов В. И. История богослужебного пения, с. 100.

[19] Смоленский С. В. Об указаниях оттенков исполнения и об указаниях музыкально- певческих форм церковных песнопений в крюковом письме // Церковное пение, № 3, 1909, с.81.

[20] Как прекрасно сказано в службе св. ап. Кодрату "священнодействуя священное Евангелие священнейшими словесы твоими, душы Творцу твоему освятил еси верою..." (1 песнь канона на утрени сентября 22-го).

[21] Св. Марк Подвижник О тех, которые думают оправдаться делами, 180.

[22] Св. Марк Подижник О тех, кто думает оправдаться делами, 131.


КРИТИКИ:

Отправитель: Андрей 06-08-2002, 15:49

Я сам сторонник знаменного пения, так что в критике как бы не заинтересован, поэтому то, что скажу, есть просто честная оценка статьи.

*** Одноголосное пение выражает простую ("единомысленную") умную молитву и является пением "умного делания". "Надлежало бы, — учит св. Григорий Синаит, — и пению нашему, сообразно строю жизни, быть не плотскому, но ангельскому. Гласное пение есть указание на умный вопль и дано нам на случай безпечности и [духовного] огрубления для возобновления истинного настроения"[1]. То есть одноголосное пение приводит ум в состояние чистой молитвы, и наоборот, чисто молящийся ум требует именно одноголосного пения.

В данном абзаце автор приводит как бы в доказательство своей мысли цитату, которая в данном случае совсем не по делу. Логический ход "Надлежало бы... пению нашему... быть не плотскому, но ангельскому --> То есть одноголосное пение приводит ум в состояние чистой молитвы" может вызвать только ироническую улыбку. Бо из слов Григория Синаита никак не следует, что пение должно быть одноголосное. :-) По Григорию, оно должно быть ангельское - т.е. умное. А связок у ангелов нет и певческие звуки они не издают.

*** Именно унисонное пение является исконным пением Православной Церкви. Церковь пела в унисон тысячу лет на Западе — до отпадения Рима и реформы грегорианского хорала, и почти тысячу семьсот лет на Востоке — до пагубных реформ митрополита Петра Могилы в Малороссии и патриарха Никона в Великой России, введших в Церковь новое партесное пение западных еретиков
1. При чем тут митр. Петр Могила?
2. Как пели "тысячу лет" без машины времени едва ли можно сказать с такой самоуверенностью. В науке, насколько мне известно, есть тоже разные точки зрения, особенно относительно греков.
3. Доподлинно известно, что партесно, кроме "западных еретиков", пели и восточные правоверные, напр. - в древнейшей Иверской Церкви.

*** Партесное пение совсем не предполагает совершения в нужных местах уставных поклонов.

:-) Совершенно безпочвеные выпады. Думаю, они вызовут улыбку не только у меня, но и у самих партесников.

Далее, то "пахнет" партес не тем, то приводит к "помаванию руками и ногами" :-) и проч. - ну просто бред какой-то. Про осмогласие вроде бы правильные мысли пошли, но они оказались списаны у Мартынова. Одним словом, что-то и читать дальше не хочется. Мне кажется, плохая статья. Объективной исторической, научной или мистической аргументации не хватает, сплошной святой субъективизм и беспочвенные выпады. Убедить способна только не разбирающегося человека,- а положи ее, скажем, на форум МПРК - вызовет только смех, и более ничего.

--------------------

Отправитель: deacon Dimitry 20-08-2002, 00:37

Автор сей работы закончил в свое время СПбДС, но в академию его по каким-то там причинам не приняли, и он потом сошелся с В.Лурье, который стал его научным руководителем - так, видимо, и оказался у "суздальцев".

Да, Андрей прав - работа неудачная. Вещи уже достаточно широко известные, но изложены при этом с эмоциями и без продуманной аргументации.

Странно, неужели автор не знает о существовании такого ресурса, как "Вечерняя песнь", где эта тематика разносторонне освещается? - Лучше бы он потратил силы на проработку какого-нибудь конкретного вопроса.

--------------------

Отправитель: Андрей 06-08-2002, 16:13

Все таки я проглядел ее (статью) до конца, и во мнении своем утвердился совершенно - цитаты не по делу, неочевидный субъектевизм, глупые упреки партесу. Убедить может только человека-неофита. Такими статьями знаменному делу не поможешь. :-(

--------------------

Отправитель: Вячеслав (Сайт КРЫЛОШАНИНЪ) 07-08-2002, 09:46

А я вообще статейку эту сюда кинул, чтобы народ расшевелить. Да, наверное, все куда-нибудь разъехались. Зато представляю, что в сентябре начнется! Помните прошлый год?

--------------------

Отправитель: Андрей 07-08-2002, 12:31

Я все наcчет статьи не могу успокоиться... "Расшевелил" ты меня конкретно :-) Так вот, насчет статьи, по-моему там и ни одной мысли самостоятельной нету - все, что в ней написано, я уже когда-либо читал. Кутузов, Николаев, Мартынов и т.п. В общем, просто благочестивый реферат. Не спорю, бывают случаи, когда нужны работы и такого плана - например, как бы суммировать все и пересказать для не знающих ничего. Я сам этим нередко занимаюсь. И все-таки, реферат неудачный... М.быть потому, что Кутузов там доминирует?